hiero-archimandrite Theognost, sacerdos (abbatus_mozdok) wrote in christian_east,
hiero-archimandrite Theognost, sacerdos
abbatus_mozdok
christian_east

Categories:

Вопрос о характере и методе богословствования.



Неопатристическая ветвь богословов византийской Традиции Ортодоксии нач. ХХ века придумала и развила теорию о принципиальном различии методологии латинского и византийского богословия после XI в. [см.: Мейендорф. Византийское богословие; Пападакис & Мейендорф 2010 (Глл. 4-5); Шеррард Ф. Греческий Восток и латинский Запад]. Кратко суммировать эту теорию можно так:
* * *
На Востоке богословие всегда было делом «мистического опыта», носило литургический, а не академический характер. Излишние тенденции схоластики к тотальной систематизации доктрины и права (канонов) не были никогда свойственны Восточным Церквам, которые к философии «лишь прибегали», не ориентируя богословие на философские категории мышления. «Византийское духовенство отказывалось видеть в теологии рациональную дисциплину» [Пападакис & Мейендорф 2010. С. 264].
* * *
В сущности, мы имеем дело с мифом, порожденным либо непониманием, либо сознательным желанием видеть различия там, где их нет. Итак!

1. Весь язык христианской доктрины в греко-римском пространстве был языком античных философов.

2. Все доктринальные споры эпохи Вселенских Соборов были в сущности философскими спорами о том, как применить философские категории «природы», «сущности», «лица», «действия» к уникальной Личности Иисуса Христа – Бога и Человека в одном Лице. Отцы упорно пытались изложить истину о Богочеловеке именно в категориях философского суждения о природе и субъекте.

3. Сами «великие каппадокийцы» занимались систематическим (а не «мистическим») изложением доктрины. И хотя они предупреждали, что «философствовать о Боге неочищенным умом опасно», но, в сущности, они уже прочно считали богословие деятельностью ума – потому и требовали его предварительного «очищения». И ересь воспринималась как умозрительно-ментальная ошибка. Поэтому в своих «теологических словах» Григорий Богослов называет свое занятие не «богословствованием», а именно «философствованием о Боге».

4. Но если смотреть еще глубже, в корень вопроса, то любая доктрина излагается человеком мыслящим, а философия и есть умение изложить невербальный (мистический) опыт языком человеческого мышления. Мышление есть процесс осмысления, т.е. философствование об опыте (рефлексия разума). В этом смысле любая керигма есть философская формула Церкви. Вербальное мышление всегда есть акт философствования ума, а значит, даже апофатическое мышление есть мышление (= философствование, мысль о мысли и о смысле). Тот, кто хочет отказаться от философствования, вынужден отказаться от пути осмысления и понимания, а значит, он не сможет сказать об опыте решительно ничего, потому что любое слово и любое понятие, которым он попытается выразить свой опыт, есть акт философствующего ума. В любом вербальном тексте не только на религиозную, но и естественно-научную тему, мы имеем дело с «рассуждениями», т.е. с рассудочными суждениями о предмете, данном «в чистом виде». И если под «теологией» понимать то, что подразумевают неопатристы (чистый религиозный опыт), то такая теология с необходимостью останется личным опытом субъекта без каких-либо возможностей ее выразить. Такая теология будет соответствовать довербальному мышлению младенцев и животных. Вербальное мышление всегда есть философия.

5. По указанной причине следует иметь ввиду, что философским является не только эллинистический формат христианской доктрины, но язык любой религии является языком мышления, а значит, философствования. Библия, при учете всего сказанного, не менее философский текст, чем трактаты Аристотеля или оросы Вселенских Соборов. Просто библейская философия – это религиозно-философская школа семитов, а философия отцов эпохи Вселенских Соборов – это христианизированный эллинизм.

6. Теологи неопатристического направления неверно понимают осуждение в Византии «платонических басен» в лице Итала (XI в.) и Гемиста Плифона (XIV в.). Обычно эти осуждения трактуются как «отказ христианского Востока вступать в альянс с философией» [Пападакис & Мейендорф 2010. С. 259]. Такая оценка принципиально неверна! Осуждение Итала и Плифона – это осуждение рецидивов язычества в философии, а не философствования как метода! Иными словами, осуждено определенное направление в мышлении, языческая школа мировоззрения, а не составление интеллектуальных схем как таковое.

7. Но неопатристы обычно заявляют, что латинская схоластика и была рецидивом языческих предпосылок аристотелевской школы мышления. Делать такие выводы у нас не больше оснований, чем, скажем, обвинять оросы Вселенских Соборов (и, плюс ко всему, фундаментальные философские постулаты великих Каппадокийцев), за их строгое следование «усиям», «ипостасям», «фюсисам» и «энергиям». Да, они реформировали содержание терминов, которые заимствовали у античных философов. Но и схоластика не просто слепо повторила Аристотеля, а переработала его в теологическом дискурсе. Ансельм Кентерберийский не больше привязан к античной философии, чем Василий Великий. Да и вся мировая история философии что есть иное, как не постоянный спор по уточнению и дополнению представлений предшествующих философов? Русло истории философии можно выразить формулой Аристотеля: «Платон мне друг, но истина дороже». И в этом же русле постоянных опытов критики, развития и дополнения существует христианская доктрина с первого дня ее существования и по сей день. Даже казалось бы «вполне оформившаяся» тринитарная терминология обретает новое измерение и углубляется через европейскую философию личности (персонализм) и переосмысляется через категории «субъекта» и «объекта».
8. Поэтому неверно говорить, что «научное» богословие, опирающееся на академическую методологию, и отношение к теологии как к научной дисциплине «неведомы Востоку» [Пападакис & Мейендорф 2010. С. 261-262]. В эпоху Вселенских Соборов был отточен именно логический набор суждений как «инструментов» в дискуссиях по богословским вопросам. Богословы дискутировали не по предмету достоверности или недостоверности своих мистических переживаний, но о том, какие умозрительные выводы вытекают из того, или иного доктринального тезиса: «Если Бог не вочеловечился, то и я не обожился», и т.д. Здесь выводы – как и в трудах Ансельма (о которых упомянул Пападакис как о примере схоластического мышления) исходят не из Христа и не из Откровения (и не из мистического опыта), а из логичности мышления. Нам скажут, что в данном случае философское мышление служило пониманию Откровения. Так в том то и дело, что философское мышление всегда есть служебное средство для постижения той, или иной цели. И выводы определяются не столько методом, как таковым, сколько поставленной целью: Античные философы ставили цель понять и описать мироздание. Христианские философы (= теологи) интересовались смыслом явления и дел Христа в этом мире и в нашем естестве. Именно поэтому они во многом повторяли умозрительные суждения античных философов о природе и мире (принимая их взгляд на природу), применяя их к Христологии и, тем самым, развивая универсальный философский инструментарий, заложенный в античности, но так по сей день и не получивший своего окончательного и завершительного оформления.

* * *
При разговоре о характере богословия (точнее – о его сущности) в представлении византийских богословов мы имеем дело с частным случаем вопроса о догматическим развитии: Имеет ли право Церковь развивать и совершенствовать именно «школьный», т.е. «умозрительный» аспект доктрины, или она обязана довольствоваться тем, что было достигнуто в эпоху Вселенских Соборов? – Указанные выше богословы неопатристического направления рисуют византийское богословие так, будто оно остановилось на догмате об иконопочитании. «Когда Запад обратился к философии древних и ступил на тропу схоластики, византийская Церковь отвергла всякую мысль о новом синтезе между греческим духом и христианством, оставаясь верной лишь тому синтезу, что был достигнут в патристический период» [Пападакис & Мейендорф 2010. С. 259-260]. Но сама история свидетельствует об обратном. Те же «паламистские споры» проходили в классическом схоластическом формате: Палама обязан был доказать состоятельность его понимания энергии не только мистическим опытом, но и силлогистикой. Как мы уже сказали, вербальное мышление всегда есть акт философствования ума, а значит, даже апофатическое мышление остается мышлением (= философствованием, мыслью о мысли). И паламизм является тем самым «новым синтезом», который вышел за пределы эпохи патристики.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments